Невеста

НЕВЕСТА
Живые картинки прошлого

(по запискам Василия Николаевича Насокина)

«Не говори с тоской: их нет,
Но с благодарностию - были».
В. Жуковский

В те давние времена, когда Москва была на сто с лишним лет моложе, когда по улицам Москвы сновали туда сюда лошади и пешеходы, и прачки полоскали в Москве реке свое белье; когда фонарщики зажигали по всей Москве газовые фонари, и долгими зим- ними вечерами метался в их свете вихрь танцующих снежинок; когда дома согревали печи и множество печных труб дышали дымом в небо; когда символом семейного уюта был до блеска начищенный, клокочущий жаром самовар, в одном из Арбатских переулков одиноко жил молодой человек по имени Василий Николаевич Насокин.
Ничем особенным он себя не прославил, энциклопедии своей фамилии не дал, остались от него лишь несколько фотографий и эти записки, совершенно случайно попавшие в мои руки.
В «благословенные», глядя из будущего, брежневские времена, играли мы в одном из подмосковных Дворцов культуры свой спектакль. Мы с женой – актеры. После спектакля директор Дворца показал нам выставку картин самодеятельных художников, а так же картину запрещенную к показу. Запрет, как известно, всегда вызывает повышенный интерес.
В те благословенные времена еще можно было что-то запрещать, ныне, когда запрет под запретом и шлюз открыт, каждая мало-мальски талантливая себялюбивая посредственность яростно навязывает своё «я» во всех областях человеческой деятельности; и пошлость, неудержимая настырная пошлость свободно хлынула на эстраду, телеэкраны, в театры! Свобода! Это высокое понятие каждая человеческая индивидуальность низводит, до уровня собственной убогости… Ну, это я так, к слову. Речь идет о картине!
Провинившаяся картина стояла в углу, на полу, лицом к стене. Директор повернул её к нам лицом, называлась она «Переселение». На первом плане – кладбище с черными прямоугольными дырами только что вырытых могил. Скорбная, торжественная похоронная суета: автобусы, люди в черном…- горе.
На втором плане – новый, только что отстроенный дом с пустыми прямоугольными провальными глазницами окон; у подъездов - бурная, веселая переселенческая суета: люди, вещи, машины, собаки… - радость.
Не берусь судить о художественной ценности картины, но запомнилась почему-то… потому что в жизни потом отозвалась…
Собрались сносить дом, где жила моя матушка, пятиэтажку на улице Наметкина; люди переселялись в новые квартиры, матушка моя тоже переехала и через какое-то, довольно короткое время, умерла. Так совпало.
Поехал я как-то на улицу Наметкина в тот обезлюдевший дом, чтобы разобраться с
бумагами, отделив всё нужное от хлама, взять кое какие дорогие для меня, не в смысле денег, вещи, чтобы проститься. Кое-что из матушкиной квартиры мы с женой уже забрали и перевезли на дачу: старенький с детства знакомый буфет, письменный и круглый стол.
Я вошел в подъезд, достал ключи, поднялся на второй этаж… Но ключи не понадобились, дверь в квартиру была открыта, там хозяйничали беженцы из Армении. На лестничной площадке стоял большой картонный короб, куда они сметали, сбрасывали разный, с их точки зрения, хлам. Сначала я возмутился, потом постарался войти в положение людей, которым совершенно негде жить. (В то время, а именно в 1988 г., в Армении произошло землетрясение.) Я забрал кое-какие вещи, основательно покопался в картонной коробке с «хламом».
Листок этот выпал из пачки старых газет. Маленький пожелтевший совершенно беззащитно валялся он на грязном полу лестничной клетки. Поднял я его, чтобы смять и выбросить, но вдруг заметил, что весь он исписан незнакомым, мелким убористым старинным почерком. С трудом разобрал я несколько строк:

«Начну мой рассказ о том, сколько человеку приходиться испытать горя, радости, торжества, несчастья и разных таких случаев, которых и перечислить невозможно».

Подумав: «Кто бы это мог быть?», - я стал развязывать, перетряхивать связки старых газет и нашел в них маленький блокнот точно таких же пожелтевших, исписанных тем же почерком листочков.
Уже дома с помощью лупы я кое-что прочитал, и замелькали передо мной полузабытые, но знакомые по материнским рассказам имена. С большим трудом в течение нескольких недель разбирал я эти записки; всё разобрал, перепечатал, поставил точку…