Веселовский Александр и Кочунева Таисия

ЗАПАХ ГОРЬКОЙ ПОЛЬНИ

Очерк

В праздники чаще всего мы собирались у родителей мужа.
Моя свекровь - садилась слева от нас, а свёкор — справа за длинным праздничным столом. Мы, их дети и внуки, восседали по обе стороны от них.
Почти всегда чаепития, застолья заканчивались воспоминаниями родителей о военных годах: как воевали, встретили друг друга, а затем поженились, как трудно было восстанавливать порушенную экономику, страну поднимать из руин — они помнят всё до мелочей. …Казалось, события отошли в давность, а свежи в памяти — будто только-только кончилась война, ещё гремит победный салют.

Когда стрелка Великой Отечественной войны стала заметно склоняться к своей второй половине, в 1942 году, Тая поступила в Рязанское пехотное училище. Воевать ей, слава Богу, не пришлось, хотя несколько месяцев была во фронтовом резерве лейтенантом-миномётчиком под Сталинградом. Там наступил переломный момент, и Тая на передовую не попала. Так что можно сказать, повезло. Но она, кстати, была награждена Орденом Отечественной войны II степени.
Маховик войны, сначала набравший сумасшедшие обороты, стал со скрипом буксовать. Наступил светлый день, и мы остановили фашистскую нечисть!
Победа, оплаченная ценою миллионов человеческих жизней, пришла в каждое селеньице, каждый город, большой и маленький. Пришла она, выстраданная сердцем каждого жителя огромной страны.
К счастью, Тае не пришлось заглянуть смерти в лицо, хотя дыхание она её ощутила в полной мере. В новом будущем без войны ждала её встреча с молодым, высоким, стройным, красивым лейтенантом Сашей. Особая, военная, выправка подсказывала, что это − вчерашний солдат. Портрет мужественного молодого человека дополнял ёжик густых, пышных волос цвета шатен. Он был несколько раз ранен, но к любви это не имело никакого отношения!

Таисия Кочунёва (в центре) с подругами
в городе Дзержинске на военных сборах. 1944 год.

…Шёл 1944 год.
Демобилизованный по ранениям молодой лейтенант Александр Веселовский работал в средней школе города Бора.
Военкомат его направил в город Дзержинск провести военные сборы с учащимися химического техникума. А Тая в это время работала в военкомате. И тоже была направлена на военные сборы.

…Александр, как-то идя по тропинке двора, заметил: к нему навстречу идёт симпатичная ну совсем молоденькая, невысокого роста девушка-лейтенант. Ближе она оказалась ещё милей, но чуток взрослее.
Он заговорил с ней, о чём – уже и не упомнит, - так и познакомился с ней. - Тая! – представилась девушка на вопрос, как её зовут.
Надо же, - подумал Саша, - и девушка красива и имя необычное!
Но эта шустрая девчонка оказалась не только обладательницей необычно-редкого имени, и стройная, а ещё в её в глазах вечно плясали-вертелись весёлые чёртики.
Так переплелись их судьбы!

... Я должна непременно оставить их воспоминания для потомков. Сегодняшнее поколение рода Веселовских передаст их следующему поколению, чтоб никто никогда не забывал о тех зловещих событиях, которые творили варвары и палачи на нашей родной земле. Чтобы помнили Александра Веселовского, который не прятался за спины других и героически сражался не на жизнь, а на смерть. Трижды был ранен и контужен. До сегодняшнего дня в его голове остаются пять осколков, застрявших в черепе во время войны, пять страшных «шансов» смертельного исхода: трогать опасно. Так и носит в себе постоянно страшное напоминание о жизни и смерти. Как напоминание о зыбкости жизни… Чтобы потомки гордились своим дедом-прапра…дедом.

Александр Веселовский. После битвы под Сталинградом –
в госпитале города Магнитогосрска. Конец 1942 года

Родители вспоминали снова и снова: как объяснились, как прошла их «свадьба». Оба в военной форме, шинель в руках у одного и другого, расписались без всяких формальностей, без ожидания на проверку месяц-два. Из богатства – только любовь! Но разве этого мало?!
Где-то среди всего вороха воспоминаний, когда увлажнялись глаза и серебрились слёзинки, Таисия Григорьевна поднималась, подходила к Александру Петровичу, целовала в макушку. Он отвечал ей той же нежностью, обняв жену, - целовал ответно в лоб.
Доставался альбом, и начиналось очередное путешествие по прошлому. Через фотографии оживали годы их молодости, события, которым, казалось, уже нет места в памяти, истёрлись они. Ан нет: всплывают чёткие и ясные родные лица. Всё вращается, как в калейдоскопе: то военные эпизоды приблизились, то вкрапнулись события уже мирной жизни и опять они возвращаются в «до войны»...

В каждую встречу с родителями я, ещё не только не открывшая дверь в литературу, а даже и не имевшая этого в помыслах, просто сидела и слушала, завидуя этим двум красивым людям: да, выпала война на их долю, но и огромное счастье. В пору всеобщей беды, горьких потерь и трудностей они нашли друг друга и никогда не расставались, пройдя все суровые испытания, неожиданно ворвавшиеся в судьбу их поколения.
Таисии Григорьевны не стало четыре года назад. Три года прошло, как скоропостижно скончался и брат мужа Сергей. Отец заметно сдал, пережив трагические минуты. Но жизнь продолжается во внуках, правнуках Тимофее, Владике и правнучке Милане – мы зовём её Милашкой.
По-прежнему семья Веселовских собирается за праздничным столом, теперь чаще у нас дома. Горько сожалея о том, что когда-то не сохранила воспоминаний родного отца, которому довелось воевать, кажется, под командованием прославленного полководца маршала Г.К.Жукова, внимательно слушаю Александра Петровича, боясь пропустить хоть слово. Решила, что обязана записать его рассказ о тех далёких, незабываемых сороковых роковых.

На этот раз мы собрались, чтобы отметить День Победы.
Чуть слышно звучит слегка дрожащий от волнения голос отца: он окунулся в своё прошлое. - Я родился третьего сентября 1923 года в селе Смолино Ардатского района Нижегородской области. Это между Дивеевым и Саровом. Вы все, уверен, слышали о Саровской пустыни, монастыре. Его так назвали в честь великого святого Серафима Саровского. Там после войны расположился атомный центр.
Отец мой, Веселовский Пётр Николаевич, родом из тех же мест. Работал бухгалтером. В шестнадцать лет ушёл добровольцем в Красную Армию, это в Гражданскую войну. Ещё раньше, в 1918-1920 годах, была война, – уточнил для малышни Александр Петрович.
- Мама моя, – продолжал Александр Петрович, – ваша бабушка, Маресева Евдокия Кузьминична, родом из города Ардатова, работала учителем. В нашем роду были артист, пономарь, крестьянские бедняки, учителя, воспитатели детских садов...
В тот день моя мать приготовила нехитрый свадебный стол, - продолжает отец, - сварила картошку в мундире и поздравила нас с Тасей. Тогда не то, что сегодня — таких богатых столов, которые ломились бы от яств, деликатесов, не могло быть... В наши дни роскошные свадьбы играют, а молодые поживут год-полгода и разбегаются. Да, мы с Тасей прожили долгую и счастливую жизнь. Почти шестьдесят лет! Дни нашей молодости пришлись на войну, но души не зачерствели, мы не озлобились. Да и в жизни послевоенной мы нашли достойное место.
Я, кажется, отвлёкся. — Александр Петрович поправил очки, отодвинул чашку с горячим, душистым чаем, чтоб остыл немного.
– Начало войны? Да, помню.
Сразу, после окончания школы я поступил в Ленинградское Краснознаменное артиллерийско-техническое училище. А восьмого июля 1941 года я был контужен под городом Лугой.
После ускоренного окончания училища в январе 1942 года меня в звании воентехника II ранга направили военпредом на Тульский оружейный завод № 314, эвакуированный в город Медногорск, что под Оренбургом. Но я там служить отказался – в тылу, с женщинами, которые тут же зашушукались: «Женишка к нам прислали!».
Поехал я в Оренбург, в штаб военного округа.
- Прошу отправить меня на фронт!
- У нас сейчас не формируются артиллерийские части, только пехота.
- Согласен в пехоту!
Так я оказался в 196-й стрелковой дивизии, которая формировалась в местечке Соль-Илецк на границе с Казахстаном.
В дивизии было много казахов, не все они говорили и понимали по-русски, что вовсе не было преградой для дружбы. Да и не велось пустых разговоров. Не до них было. Через некоторое время кое-кто из казахов уже смешно лопотал по-русски, кто-то что-то начинал понимать. Солдаты только и говорили о том, чтобы скорее разгромить врага и вернуться к мирной жизни!
Пришлось специально изготовлять в артмастерской кипятильники, так как казахи очень любили чай.
После формирования дивизия была переброшена под Сталинград, где вошла сначала в 7-ю резервную армию, преобразованную затем в 62-ю. Позднее она стала 8-й Гвардейской. Десятого июля того же 1942 года наша дивизия была переброшена за Дон, где заняла оборону.
С запада, со стороны Донбасса, надвигалась одна из сильнейших в гитлеровском вермахте 6-я армия Паулюса, прошедшая победно по Европе, имевшая богатый боевой опыт. В ней было более четверти миллиона солдат. После того как она встретила упорное сопротивление с нашей стороны, к ней присоединилась 4-я танковая армия. Вместе с 6-й армией Паулюса к Дону шли румынская, итальянская, венгерская армии. Немецкие солдаты передвигались на машинах, мотоциклах, а у итальянцев были даже ослы! У венгров - конница.
Наша армия и дивизия боевого опыта не имели, приобретали его уже на поле боя. В начале боёв немцы превосходили нас численностью в полтора раза — это, примерно, сто шестьдесят тысяч человек, в танках — в два, а в самолётах — в четыре раза.
Бои уже развернулись в Донской степи. Совершенно голая, слегка всхолмленная, выжженная зноем равнина, перерезанная реками Чир и Лиска. Вдоль речек и по балкам расположены хутора, в которых росли сады.
В балках росли кустарники, но от их, некогда бывшей изумрудной, кучерявой шапки, остались блёклые или уже высохшие, свёрнутые листики, почти серые, которые в руках рассыпались в порошок. Они опадали слёзками на землю. За такими кустами не очень-то замаскируешься.
Днём нас мучили зной и жажда: воды было мало. Подвоз боеприпасов, пищи и воды был крайне затруднён, так как всё время в воздухе господствовала немецкая авиация, а укрыться было трудно, почти невозможно.
С рассвета по двадцать пять ─ пятьдесят самолётов выстраивались в «карусель». С воем пикировали и бомбили, обстреливая всех и вся из пушек и пулемётов. В воздухе постоянно барражировали «рамы» - двухфюзеляжные самолёты-разведчики.
Наша армия оборонялась активно, предпринимала крупные контратаки, перераставшие в упорные встречные бои. Доходило дело и до рукопашных схваток. Силы были неравные, но всё же нам удалось сорвать план немцев – двадцать пятого июля с ходу захватить Сталинград. Не получилось у Гитлера блиц-крига!
Ценой своих жизней нам удалось на целый месяц задержать продвижение немцев на Дону. Не только мы, но и немцы несли значительные потери. Всего за двести дней Сталинградской битвы они потеряли полтора миллиона своих солдат.
Особенно тяжёлые бои за Доном шли двадцать пятого и двадцать седьмого июля, когда в сражении участвовали наши две танковые армии, 1-я и 4-я. Они находились ещё в стадии формирования и комплектования.
После боя на одном из холмов вся земля была серой от осколков. Я смотрел на землю, - казалось, была глубокая осень. Ни травинки зелёной, ни цветочка: всё выгорело, побурело, поседело. От взрывов, от огня, от горя…
Как мы выжили в тех условиях, сегодня даже трудно представить! Каждый из нас располагался в окопе или ячейке, которые едва успевали отрыть. Верхний слой земли был твёрдым, как камень. Днём нас изнуряли зной, жажда, а ночью было довольно холодно. Завернёшься в плащ-палатку или шинель, как в кокон, согреешься, боишься шевельнуться, чтоб не ушло тепло. Только разносится по степи густой, терпкий запах горькой полыни, к которому привмешивались гарь и пыль. Резкий запах облизывал слизистую глотки, разъедая её, затем по горлу всасывался в лёгкие – по самые бронхиолы, вызывая приступы удушья. Пока частично не приседала пыль, и не рассеивалась гарь, спасал кашель.
Чувство опасности как-то притуплялось. Я даже не могу сказать, что было страшно, ─ скорее любопытно: лез туда, куда мне совсем не надо было!
В дни смертельной опасности больше думал о матери: ей тяжело будет, если меня убьют. В 1942 году отца отправили на фронт, и он пропал без вести. В ту пору маме было всего сорок лет. Она так и не вышла больше замуж — всё ждала с войны мужа. А прожила восемьдесят девять лет!
Должен заметить, что тогда не было чувства какого-то героизма: делал то, что нужно было. И всё! Сейчас уже многое забылось, вспоминаются отдельные эпизоды.
Однажды ночью мы с шофёром на грузовом автомобиле везли мины к 120-миллиметровым миномётам: это боеприпасы очень большой взрывной силы.
Уже рассветало, а мы были ещё в пути. Буквально в полукилометре от батареи, куда я вёз мины, был мостик через небольшую, безымянную речушку, вернее, ручей. Брёвна на мосту, видимо, не скреплённые между собой, раскатились в разные стороны, и наша машина села на раму. В это время более десятка наших танков пошли в атаку. За ними на бреющем полёте гонялись немецкие самолёты. Ко мне подбежал майор-танкист.
- Убери машину! — кричал он, размахивая пистолетом.
Один из самолётов дал очередь прямо по нас, и мы упали рядом.
Я говорю ему:
- В машине 120-миллиметровые мины, если они сдетонируют, - от нас останется лишь мокрое место.
Один из танков вытолкнул наш автомобиль вместе с остатками моста. Другие танки форсировали ручей сходу и вступили в бой. Мне пришлось добираться до батареи под обстрелом. Тем не менее, мины я привёз вовремя – как оказалось, их запас на батарее подходил к концу.
Мы внимательно слушали мерный, тихий голос нашего видавшего вида нашего деда и отца, бывшего фронтовика.
День Победы Александр встретил буднично: студент Горьковского индустриального института (сегодня это Технический Университет), в который поступил в 1944 году на автобронетанковый факультет, шёл от поезда домой. Его ждала мама.
– Моросил дождик.
Я шёл быстро. Навстречу шли люди, которые и сообщили мне радостную весть. Наконец, наконец-то разгромили врага!..

Александр Веселовский после пяти с половиной лет учёбы в институте стал дипломированным специалистом, и в январе 1950 года был направлен на Горьковский автозавод. Прошёл все этапы становления руководителя: мастер, начальник участка, заместитель начальника цеха. Член партии стал заместителем секретаря парткома. И пошёл в рост по партийной линии. Секретарь райкома партии, заместитель председателя Комитета Областного Партийно-Государственного Контроля - это всё он, Александр Петрович. Не удивительно, что образованный, умный и серьёзный специалист в один прекрасный день стал заместителем главного инженера Горьковского автозавода, а через некоторое время ─ директором Заволжского моторного завода, откуда его перевели в Москву в Госснаб СССР (Государственный комитет СССР по материально-техническому снабжению) на должность начальника Управления машиностроения. На этом посту Александр Петрович находился до выхода на пенсию.

Не могу представить его начальником: он никогда не повышает голос. О крепких выражениях не может быть и речи. И сейчас льётся спокойный, полный драматизма, рассказ. - Удивительно, - встрепенулся Александр Петрович, - как лошади чувствовали бой! Жаль, погибало их много.
Как-то ночью я наткнулся на нашу разбитую батарею. Весь расчёт погиб, а непривязанные лошади хмуро стояли, понурив головы, как будто скорбели. Когда я тронул одну из них, она переступила с ноги на ногу и снова приняла такую же печальную позу. Ржание лошадей, как плач по бойцам, было еле слышным. Даже дарованная лошадям свобода казалась совсем ни к месту, не радовала их.
В конце июля, видимо из-за больших потерь в технической силе, у немцев появились танки и небольшие двукрылые самолеты «Фиат», окрашенные в жёлтый цвет. Они первоначально, как говорили, предназначались для ведения боёв в Африке. Заняв место на господствующих высотах, лётчики с этих самолётов наблюдали и гонялись даже за одинокими людьми. Один из них обстрелял и меня. Я ехал верхом на лошади, и вдруг на меня с горки, буквально на высоте телеграфного столба, летит самолёт. Каким-то образом я успел слететь с лошади, а он первым заходом убил лошадь. Потом дважды разворачивался и строчил по мне. Я, скорее инстинктивно, чем осознанно, укрылся за телеграфный столб, ─ если человек вообще может укрыться за столбом. Другого выхода не было.
В третий раз, не знаю почему, немецкий лётчик высунулся из кабины - я хорошо видел его лицо в больших очках - пригрозил мне кулаком и улетел.
Уцелел я только благодаря тому телеграфному столбу.
И ещё помню, как мне дважды говорили о смерти без всяких на то видимых причин. Как предчувствие.
- Кто говорил? — спросил, не понял, Евгений, старший сын Веселовских, мой муж.
- Мы с квартирьером полка шли в хутор Плесистовский. Был хороший, тихий солнечный день.
Словно и не было войны вокруг. Вдруг он говорит:
- Меня сегодня убьют!
Я даже не обратил внимания на его слова. Смерть ходила за нами по пятам, потому и не придал особого значения его высказыванию.
В хуторе квартирьер зашёл в одну из хат, а я остался на улице.
Начался авианалёт. На этот раз я притаился за погребом, покрытым дёрном, и переползал с одной стороны на другую, когда самолёты меняли направление. Вдруг одна из бомб попала прямо в хату! Все, в том числе и квартирьер, погибли! Тут же вспомнил его слова о смерти, и мне стало не по себе. Выходит, человек предчувствует свои последние мгновения жизни?..
Второй случай был на пароходе «Иван Тургенев», когда меня везли тяжелораненого из Сталинграда. Там, в одном из госпиталей, мне удалили четыре осколка без обезболивания: держали за руки и ноги, так как никаких наркотических средств не было. Даже водки не дали!
Один из моих соседей, старший лейтенант, был ранен в кисть руки. На пристани в Камышине он плясал под гармошку, а потом сел ко мне на постель и говорит:
- Я сегодня умру...
- Ты что? — отвечаю ему, - здесь вон, какие лежат: одному кишки запихнули в живот, а ты ранен в руку! Ты что, брат?!
Когда раздавали ужин, медсестра спрашивает:
- А где старший лейтенант?
Я ответил, что после Камышина он сидел рядом со мной и почему-то говорил, что сегодня умрет. Стали искать его везде, и нашли на багажной полке мёртвым.
Горько, очень горько и обидно, когда гибнут люди.
Шестого августа 1942 года после отражения немецкой атаки остались мы, несколько солдат, с начальником штаба нашего полка капитаном Сауниным П.И.: от огня противника и без того малочисленные наши подразделения несли тяжёлые потери. Поэтому в бою участвовали все ─ и мы, и штабные санитары. Боем руководил непосредственно Павел Иванович. После боя мы возвращались на командный пункт полка. Шли рядом. Вдруг ему чем-то снесло верхнюю часть головы. Я онемел от ужаса, потом по инерции рванул вперёд: вот она, Косая, дышит прямо в затылок!
В это время неподалеку появились немецкие танки и автоматчики. Похоронить капитана я не смог.
С группой в пять-шесть человек по оврагу мы отошли к хутору Гуреев. О том, как и где погиб капитан Саунин П.И., я смог рассказать однополчанам только через сорок лет, когда на встрече с учениками московской школы имени В.И.Чуйкова, нашёл Совет ветеранов нашей дивизии.
А тогда, во второй половине дня седьмого августа мимо нас, нескольких бойцов, которые шли по дороге из хутора Плесистовского промчалась телега. Ездовой крикнул:
- Что вы здесь сидите?! Впереди уже никого из наших нет! — и проехал мимо.
Некоторое время спустя на этой самой дороге появилась наша пушка на конной тяге. А затем один за другим стали спускаться с бугра шестнадцать немецких танков, сопровождаемые большим количеством автоматчиков, ведущих огонь.
Наша единственная пушка решительно приняла бой на себя. К сожалению, не знаю, кто были те артиллеристы, но они оказались настоящими героями: шли заведомо на верную погибель, так как отступать возможности не было.
Прикрывшись берегом реки Лиски в трёхстах метрах от нас, молодые, бесстрашные ребята открыли огонь по приближающимся танкам. После этого танки развернулись по фронту и пошли на нас в атаку. У нас же были только винтовки и мы под шквальным огнём танков и автоматчиков отошли под берегом спасительной речки, по пшенице перевалили через высотку и вышли из-под обстрела.
Вечером подошли к Дону, переправились на другой берег под ливневым огнём. Здесь я был ранен в ногу и, касательно, в голову. Добравшись уже до восточного берега, я снова получил ранение, на это раз — тяжёлое, и потерял сознание.
Очнувшись где-то в полночь, не мог сразу сообразить, где я и что со мной. Понял только, что дела серьёзнее, чем предполагал: подобрал перебитую руку с мелкооскольчатым переломом; рана была в боку и на ноге; кровь от ранения струилась по щеке и шее, капала на грудь. Багровые капли застыли, кое-где на одежде уже и высохли. В таком вот виде и состоянии собрался с силами, рискнул пойти ночью под артобстрелом на восток. К утру был подобран зенитчиками Отдельного Зенитного Артиллерийского Дивизиона (ОЗАД) № 1088. - Что было дальше? — не выдержав, уточнила я.
- Дальше? — Операции. Четыре с половиной месяца находился в госпитале: туловище и рука были в гипсе. У раненых эта повязка называлась «самолёт». В итоге был признан негодным к строевой службе.
Тут мой свёкор ненадолго замолчал. Перебирал в памяти события, словно нанизанные разноцветные бусинки, припоминая, всё ли рассказал, не пропустил ли что важное, интересное для ребятишек.
Очнувшись, «возвратившись за стол», Александр Петрович придвинул чашку с давно остывшим чаем, хлебнул и продолжил:
- Хочу рассказать об одном эпизоде героизма, которому был свидетелем.
В один из августовских дней немецкие самолёты стали беспорядочно сбрасывать бомбы, нарушив строй своей «карусели». Я заметил, как два наших истребителя пикируют сквозь строй двадцати пяти немецких самолётов вверх-вниз и строчат из пушек и пулемётов. Один сбитый ими «Юнкерс» упал рядом с нами. Как и чем кончился бой, - не знаю, они удалились за холмы.
После лечения в военных госпиталях, я приступил к мирной жизни. Через сорок лет узнал, что просил пристрелить меня после тяжёлого ранения.
- Как? Почему? — В один голос спросили мы.
- На встрече со своими однополчанами в Совете ветеранов дивизии его председатель, полковник Куропатков Е.П., рассказал о том, что я просил меня пристрелить. Боль была невыносимой. Просто находился в ступоре, как говорят сегодня. Не помню, нет, не помню этого эпизода. Точно помню, что боялся в плен попасть. В ту пору мне ещё не было и девятнадцати. Этого момента в своей жизни я, находясь в шоковом состоянии, не помню, а, вот, соседа своего, который также просил его пристрелить, хорошо помню –старший сержант Иван Калистратов.

Александр Петрович тяжело вздохнул, умолк, засобирался домой.
Полковник Веселовский – весь во власти огненных событий более чем шестидесяти пятилетней давности...
Стало ясно: ни о чём больше спрашивать его не следует. Ему надо дать время отойти от прошлого, возвратиться в «сегодня».

Декабрь 2005 — октябрь 2007
Мария Веселовская-Томаш